до головы

С ног до головы его раздели, а уж он сам отыскал бабью рубашку, лапти да дырявый кафтанишко и угощал, волей-неволей, никак целую неделю, дорогих гостей. Лишь только они ушли, он принялся нас искать.

Спустился в овраг и спрашивает у матушки: «Все ли дети-то при тебе?» Она говорит: «Мальчишка тут, и Глашка, а где Сонька — не знаю. Она оставалась с твоею сестрой». Рассказала она, как дело было, а он принялся ее бранить. «Что ж ты, — говорит, — за мать, что за ребенком присмотреть не умела? Выходите все отсюда. Отведу вас на кирпичный завод и ее отыщу».

Стали мы подходить к заводу, да так и ахнули: все наше добро было разграблено. Погоревали, погоревали и приютились в сарае. А тетка моя и сестренка отыскались. Как пожаловал к нам француз в лес, так они далеко убежали и пробавлялись в лесу-то, как и мы, чем Бог послал. Баба их встретила и привела к нам. Она знала, что мы пришли на завод.

Нечего сказать, немало видели мы всякой нужды. Думали хоть заснуть под кровом, да не тут-то было: ночью запылала наша усадьба, а мы как это увидали, так и подняли рев. Как она загорелась? Кто ее жег? Уж об этом мы после проведали.

У наших господ было большое имение в Московской губернии, и поделено оно на пять деревень, а считалось одним. Церковь стояла в Воскресенске, а усадьба — в Ратуево, да были еще три деревни. В одной из этих деревень, звали ее Петрово, взбунтовались мужики. Подбили их, дураков, наговорили, что отойдут от господ, и заладили они сдуру, что мы-де Бонапартовы. Мало того: они же наше добро растаскали и усадьбу сожгли. Точно, право, совсем очумели: хоть бы и Бонапартовы, да из чего же нас-то грабить и жечь усадьбу? Значит, озорничать хотели. Потом отправились они гурьбой на господское гумно и поделили между собой весь хлеб, что в скирдах стоял, да еще было в саду зарыто пудов сорок масла, — они и его захватили. И нам тоже, дворовым, оставили долю масла и ржи. «Не умирать же им, — говорят, — с голода». Сами же ограбили, а тут как и путные нас наградили.