описать трудно

Что последовало после, описать трудно. Сражение около нас превратилось в обширную свалку, где конные и пешие резались и кололись под громом нескольких сот орудий, дышавших огнем и опустошением. Картечь клала наповал передовые ряды французов, но новые ряды штыков вырастали на трупах, которые стойко, упорно подвигались вперед. Наконец дошла очередь и до реданта, защищаемого с шести часов утра. Судьба вверила его мне, — и я обязан отдать отчет моим соотечественникам. Скажу по совести, чистой совести русского солдата, что только тогда, как истощились почти все мои заряды, когда французы по грядам тел подступали слева от захваченных уже других редантов к самому укреплению, — я только в ту минуту дал приказание свозить пушки.

Русские пушкари, верные своему долгу, умирали при орудиях, но не отдавали их. Упорно отбивались они банниками, и четыре орудия с третьего реданта были не только вывезены в целости, но еще вместе с ними захвачены в плен двое французских стрелков. Оставалось последнее пятое орудие, и оно было задержано по тесноте выхода у траверса. Видя, что спасение его становилось невозможным, потому что французы уже вломились в окоп, я велел отрубить отвоз, — и орудие покатилось в ров.

Вот, милостивые государи, что происходило на третьем реданте у деревни Семеновской 26 августа 1812 года. Я желал передать эту подробность на суд военных читателей в дополнение к статье, помещенной в «С.-Петербургских ведомостях» и в которой, между прочим, ошибочно сказано, что князь Багратион был ранен в 4-м часу. Смею утвердить, что если бы столь важная для армии потеря, равно как и других наших славных генералов, последовала позже того часа, которому я был очевидцем, то, без сомнения, наше левое крыло не было бы так скоро приведено в расстройство.

Русский по душе и по сердцу, я надеюсь, что русские военные историки не побранят за живое воспоминание о событии давно минувшем, но еще свежем в памяти старого бородинского артиллериста.