Посреди жесткостей и мучений

Посреди жесткостей и мучений я вымышлял средства, коими бы можно было избежать сего адского тиранства. Притворяясь больным и немощным, я думал отклонить от себя их кары, но тем более воспламенил их неистовство. Окружа со всех сторон, они били меня, топтали, таскали дотоле, пока кровь моя не обагрила меня всего — утопая в оной, я не чувствовал уже почти ничего, кроме слов: «О русман, русман!» — зверским голосом произнесенных.

Преклонившуся дню к вечеру мало-помалу начал я приходить в чувство — открыл глаза, приподнялся с земли, хотел идти; долго не мог собраться с мыслями и воскресить в памяти прискорбие оставленного мною семейства. Воображая наконец живо горестное положение оного, омылся слезами и побрел. Прибывши туда, где оставил жену мою с детьми, не нашел ничего, кроме дымящихся развалин и возметаемого ветром пепла. Вот минута, в которую жизнь воистину была несноснее смерти! Воображая их погибшими от меча или пламени, не надеялся более увидеть и, забывая усталость и боль, в отчаянии овладевших мною, покушался чрез Марьину Рощу удалиться от плачевных зрелищ.

Дошедши до Малых Мытищ, остановился. Все места наполнены были неприятелями; жителей же не видно было ни единого. Квартировавшая тут конница все наполнила ужасом. Гладные звери молотили хлеб по гумнам и диким криком своим оглашали места, тишине и миру посвященные. Не желая быть ими примеченным, робко удалился от мест, оскверненных стопами их, — продолжая путь свой чрез село Алексеевское. Вокруг церкви стояла артиллерия, не более шести орудий, до двух тысяч пехоты и немного конницы. Они, приметив меня, взяли и возвратили в Москву. Желание увидеться с женою и детьми становилось мечтою. Я втайне молился за них, прощался с ними навеки.

На другой день я встретил на распутиях много собратий моих, состояние коих было не лучше моего. Утомленные трудами, изнуренные голодом и печалью, едва передвигали ноги.